Миф о технологических укладах

Прослушать новость

Сергей Голубицкий

В последние десятилетия в России незаметно появилась, а затем стала быстро развиваться новая, «государственная»» религия —подпитываемая животворящими корнями, сакральными смыслами и научными гипотезами. Согласно предсказаниям авторов теории цикличного развития экономики, ее апологеты в ближайшие годы ждут пришествия Нового Технологического Уклада.

Мы не всегда можем объективно воспринять реальность, однако редко ошибаемся в оценке несуразности ее контекстов. К примеру, оценить по достоинству новую балетную постановку дано не каждому, зато неуместность зрителя, сидящего в партере в плавках, бросится в глаза всем. Похожее чувство возникает при наблюдениях за усилиями российского государства сделать так, чтобы страна зашагала наконец в ногу с технологическим прогрессом.
Как выглядит сегодняшний контекст? Россия не производит ни современных автомобилей, ни современных компьютеров, ни современных смартфонов, ни современных станков, ни жестких дисков, ни флеш-накопителей, ни микрочипов памяти, ни видеокарт, ни принтеров, ни сканеров, ни микроволновых печей, ни мультиварок с интеллектуальными программами… При этом все модернизационные усилия государства направлены на развитие нанотехнологий, генную инженерию, стволовые клетки, альтернативные источники энергии, искусственный интеллект. Нет ничего плохого в нанотехнологиях. И тем более — в стволовых клетках. Странно лишь то, что миллиарды рублей уходят на разработки технологий, которые если и получат практическое применение, то явно не в этой жизни. Конечно, замечательно, когда взор страны устремлен в будущее. Непонятно только, как можно в него смотреть, не разобравшись с настоящим?
Несуразность контекстов неизбежно порождает вопрос: почему власти вместо того, чтобы заниматься экономической и социальной реальностью, предпочитают культивировать маниловские замки, причем не соответствующие уровню развития общества?
В этом эссе мы попробуем исследовать корни нанотехнологиомании российского государства. Задача тем более интересна, что эти корни скрыты от взора и даже не поминаются в контексте государственных программ финансирования инновационных проектов.
Истоком российского увлечения футуристическими технологиями является теория технологических укладов (ТУ).

Рождение Уклада
Если неподготовленный читатель попытается с наскока разобраться в теории ТУ, его ждет разочарование: общепринятый дискурс не поддается расшифровке. Расшифровать его и не пытаются. Напротив: вокруг ТУ всегда очень много «тумана». Поэтому разговор мы начнем с объяснения, чем на самом деле является теория ТУ, а именно — прозрачной и лежащей на поверхности гипотезы о цикличном развитии общества и экономики.
Теорию технологических укладов в середине 80-х годов ХХ века выдвинул советский экономист Сергей Юрьевич Глазьев. Глазьев, впрочем, никогда не претендовал на оригинальность идеи и скромно позиционировал себя в качестве продолжателя работы «выдающегося советского экономиста» Николая Кондратьева.
Последний в середине 20-х годов прошлого века разработал теорию долгосрочных экономических циклов (так называемые длинные волны Кондратьева), которая вполне вписывалась в дискурс своего времени. Французский врач Клеман Жюгляр в середине XIX века раскрыл цикличные закономерности, которые реализуются в развитии производства и трудовой занятости на протяжении 7–11 лет (циклы Жюгляра). Американский журналист Чарльз Доу формализовал структуру цикличных колебаний фондового рынка (теория Доу), введя понятие тренда (восходящего и нисходящего) и его временные диапазоны (долгосрочный, промежуточный, краткосрочный). Американский бухгалтер Ральф Эллиотт связал цикличные колебания на бирже с психологией толпы (волновой принцип Эллиотта). Саймон Кузнец (родом из белорусского Пинска) снискал Нобелевскую премию за выявление инфраструктурных экономических циклов продолжительностью 15–25 лет (ритмы Кузнеца). Британский экономист Джозеф Китчин в начале 1920-х годов детально описал краткосрочные экономические циклы в 3–4 года, часто совпадающие с выборами американских президентов.
Циклы Кондратьева (или, как их еще называют, К-волны) среди всех самые продолжительные. По мнению автора, они реализуются на протяжении 48–55 лет и, что показательно, охватывают всю мировую экономику.
Идеи Кондратьева были популяризированы на Западе австрийским экономистом Йозефом Шумпетером, который сначала придумал термин «волны Кондратьева», а затем объединил разработки русского экономиста с циклами Жюгляра под общим названием «Деловые циклы».
Несмотря на то что циклы экономического развития заметны невооруженным глазом, причины возникновения самой периодичности покрыты тайной. По крайней мере, до сих пор не было дано ни одного убедительного и исчерпывающего объяснения.  
Николай Кондратьев связывал цикличные изменения со сменой технологий, вызванной исчерпанием их потенциала. Томас Кун (американский философ, создавший концепцию смещения парадигм, paradigm shift) говорил об эпистемологических революциях, порожденных невозможностью объяснить ту или иную аномалию в рамках существующей научной парадигмы и, как следствие, вызывающих сначала создание нового научного языка, а затем и появление новых технологий. Йозеф Шумпетер связал экономические циклы с инновационными процессами, которые сначала приводят к созданию и внедрению новых технологий, а затем ведут к массовому их распространению.
Know-how Сергея Юрьевича Глазьева заключалось в расширении инновационных процессов Шумпетера до технологического уклада (термин, вероятно, навеянный «хозяйственным укладом» Владимира Ильича Ленина).
Под технологическим укладом понимается совокупность технологий, характерных для определенного уровня развития производства; в связи с научным и техническим прогрессом происходит переход от более низких укладов к более высоким, прогрессивным.  
За всю историю человечества всего насчитали пять технологических укладов.
Первый уклад (с 1770 по 1830 год) начался с технологической революции в текстильной промышленности (прядильные машины). К этому же периоду относятся выплавка чугуна, строительство каналов, изобретение водяного двигателя.
Второй уклад (с 1830 по 1880 год) связан с изобретением парового двигателя, началом строительства железных дорог, пароходостроением, развитием угольной промышленности и черной металлургии.
Третий уклад (с 1880 по 1930 год) сложился на основе производства и проката стали, развития тяжелого машиностроения, строительства линий электропередач и промышленного освоения продуктов неорганической химии.
Четвертый уклад (с 1930 по 1970 год) определяется развитием двигателя внутреннего сгорания и автомобилестроения, цветной металлургии, синтетических материалов, продуктов органической химии, производства и переработки нефти.
Пятый уклад (с 1970 по 2010 год) характеризуется бурным развитием электронной промышленности, созданием микрочипов, микроэлектронных компонентов и персональных компьютеров, распространением интернета, развитием оптико-волоконных средств связи и телекоммуникаций, разработкой компьютерного программного обеспечения, роботостроением, производством и переработкой газа, информационными услугами.
Между технологическими укладами Глазьева и волнами Кондратьева существует очевидная хронологическая связь (что не удивительно: уклады изначально подгонялись под волны), однако эта связь со временем ослабевает — обстоятельство, которое принято объяснять ускорением технического прогресса.
Считается, что сегодня мы стоим на пороге шестого уклада, который связывают с нанотехнологиями, когнитивными науками, генной инженерией и социогуманитарными технологиями (моделированием социальных субъектов), конверсией нано-, био-, инфокогнитивных технологий (так называемая NBIC-конвергенция) и т. п.
Именно постулаты теории ТУ, связанные с шестым укладом, определили не только локальные события (как например, рождение «Сколкова»), но также другие явления российской реальности.

Уклад как наука
В научном отношении никаких претензий к теории ТУ быть не может. Хотя бы потому, что технологические уклады являются одной из множества гипотез, объединенных общим представлением о циклической природе экономики и общества. Каждая из них предлагает собственное объяснение периодичности. Однако все они недостаточно убедительны, чтобы быть оформлены в виде полноценного научного знания.
Главная проблема теорий цикличного развития связана с выбором точки отсчета. Возьмем, к примеру, волновой принцип Эллиотта — религию, которую исповедуют сотни тысяч биржевых трейдеров в мире. Говорят, что если собрать в одном зале 100 «эллиоттистов», вручить им один и тот же ценовой график и попросить нанести волновую разметку (то есть распределить ценовые колебания на восходящий цикл из пяти волн и нисходящий — из трех), то мы получим 100 разных разметок и, соответственно, 100 разных прогнозов дальнейших ценовых изменений. Происходит это потому, что любой цикл обретает форму только после выбора стартовой точки, от которой этот цикл будет в дальнейшем выстраиваться. На ценовом графике можно поставить точку в любом месте, получив новый цикл.
Если мы посмотрим на теорию ТУ с этой точки зрения, то сразу заметим ее ахиллесову пяту: начало первого цикла приурочено к изобретению ткацкого станка. А с какой, собственно говоря, стати? А почему бы не начать отсчет технологических укладов с технологии обработки камня, зародившейся в Африке более двух с половиной миллионов лет назад? Почему не с освоения огня (полтора миллиона лет назад)? Не с зернохранилищ в долине реки Иордан (9500 лет до н. э.)? Не с изобретения фанеры в древнем Египте (3500 лет до н. э.)? Или — с судостроительной верфи в индийском Лотхале (2400 лет до н. э.)?
Обратите внимание: в перечислении технологий, как минимум сопоставимых по значимости с британским ткацким станком (который, кстати, появился на свет в 1404 году, а в 1838-м лишь был механизирован), я даже не добрался до рождества Христова. А все потому, что таких значимых исторических точек отсчета, подходящих для начала вычисления экономических циклов, несметное количество.
Не исключено, точка отсчета была поставлена Кондрать-евым на революции прядильных технологий по той причине, что если ее переместить в другое место, то заявленная цикличность (48–55 лет) исчезнет. Проблема даже не в исторической ограниченности такого подхода, а в том, что, взяв за точку отсчета иное событие, мы получим… другие циклы! С другой периодизацией.
Сегодня с задачей выявления внешних циклов, демонстрирующих высокую меру корреляции, играючи справится любая компьютерная программа, предназначенная для спектрального анализа. На бирже этим занимаются практически ежедневно: всего за пару минут программа, с которой я постоянно работаю, проводит классический анализ на основе преобразования Фурье, коррелирует выявленные циклы по времени (то есть показывает, какие циклы еще «живы», а какие — «умерли», то есть перестали работать) с помощью вейвлет-анализа, и даже оценивает предикативный потенциал любого цикла (то есть его способность предсказывать будущие тенденции) с помощью форвардного анализа.  
Иными словами, мы можем ввести в программу данные обо всех ключевых событиях мировой экономики (кризисы, обвалы цен, инфляции, дефляции, девальвации, рецессии, взлеты и революционные прорывы в технологиях) — и через несколько минут получить список из десятка-другого циклов разной величины, каждый из которых будет коррелировать с ключевыми событиями экономики на порядок лучше, чем условный жупел с точкой отсчета в 1770 году и частотой в 48–55 лет.
Вторая уязвимость теории ТУ — ее локальность. Хронология ТУ в том виде, как она представлена у Кондрать-ева/Шумпетера/Глазьева, актуальна только для одного кластера стран — развитых государств Западной Европы и Соединенных Штатов. Восточная Европа, Китай, Южная Америка, Австралия, не говоря уже о странах Африки и Юго-Восточной Азии, развивались в иных экономических ритмах и демонстрировали другие циклы.
Теория технологических укладов, равно как и все остальные гипотезы цикличного развития экономики, не в состоянии объяснить феномены ускоренного развития и сокращения длины волн. Вернее, списать все на экспоненту технологического прогресса получается, но тогда начинает трещать по швам хронология волн Кондратьева, которые уже не вписываются в новые темпы смены укладов. То есть если сокращение волн есть, то цикла в 48–55 лет нет, а вместо него вступает в силу какой-то другой цикл.
Можно также поставить в упрек теории Глазьева ее зацикленность на критерии инноваций, который 70 лет назад в трудах Шумпетера казался революционным, а вот в XXI веке смотрится по меньшей мере тенденциозно, поскольку не учитывает смены парадигм, случившейся в постиндустриальном обществе (начиная с отступления на второй план производственного капитала и заканчивая субъективизацией приоритетов экономического развития).

Теория заговора
В 1980-е годы сторонники «укладизма» активно писали о наследии «великого советского экономиста» Николая Кондратьева. Популярность подобного дискурса, вероятно, объясняется судьбой «великого советского экономиста», которого советская власть расстреляла в 1938 году (на подмосковном полигоне в Коммунарке) за «антисоветскую деятельность».
Сворачивание большевистского эксперимента в 1991 году позволило заговорить о «великом русском экономисте» Кондратьеве, и это обстоятельство, дополненное неожиданным пируэтом судьбы, подарило теории Глазьева удивительный шанс второго рождения.
Пируэт, о котором идет речь, — избрание ельцинской Россией совершенно иной модели дальнейшего экономического развития — неолиберального монетаризма в том виде, как его преподавали ученые мужи в Чикагской экономической школе.
Фирменная черта чикагского монетаризма заключается в полном игнорировании национального своеобразия и лютой вере в возможность вогнать в счастливое светлое будущее любой народ по универсальным лекалам. Добавьте сюда систему протестантских индивидуальных ценностей, бесконечно далеких от предпочтений русского этноса, и вы получите такого «ерша», который обещает долгое экономическое похмелье.
Звезда глазьевских укладов взошла на волне объективной и справедливой критики неолиберального монетаризма, однако в силу недостатка научности теория ТУ вынужденно перенесла свой дискурс из экономики в идеологию и политику.
Первый удар пришелся по главному броневику чикагского монетаризма — Международному валютному фонду: «Они (российское правительство. — Прим. автора) живут в виртуальном мире монетарных соображений: если мы обеспечим низкую инфляцию, то все само собой начнет производиться. Они не понимают нелинейных связей, не понимают, что экономика никогда не бывает в состоянии равновесия. Они руководствуются примитивной доктриной, которая была сформулирована МВФ для слаборазвитых стран».
После МВФ подошла очередь финансового капитала, который в новом дискурсе «укладистов» представлялся душителем благородного производственного капитала: «Сегодня среди причин экономического кризиса доминирует его финансовый аспект. Увлечение финансовыми спекуляциями, по мнению специалистов, привело к непропорциональному перетоку капитала в финансовый сектор и его оттоку из реального сектора экономики. Результаты этого — свертывание производства, сокращение рабочих мест, доходов наемных работников и, как следствие, потеря устойчивости в развитии экономики. При этом в числе причин кризиса недооценивается технологический аспект — недоиспользование возможностей научно-технического прогресса, коммерциализации и трансферта технологий в результате инерции бизнеса в переносе капитала на освоение в реальном секторе экономики высокопродуктивных, прорывных инноваций новых технологических укладов». В этих словах, принадлежащих профессору Владимиру Белоусову, много передергиваний и искажения причинно-следственных связей, однако не будем углубляться в идеологический диспут, ведь наша задача — отследить эволюцию теории ТУ от научной гипотезы к социальной мифологии.

Уклад как религия
Научная гипотеза по определению не может эффективно оперировать на территории идеологии и политики. Наука — всегда сомнение, в то время как политика и идеология, напротив, опираются на догматичную уверенность в собственной правоте. Для успешного продвижения на новом поприще теории ТУ требовалась смена формата, что и произошло при активном участии и поддержке уже со стороны государства.
Идеальный формат для науки (уже, разумеется, бывшей), внедряющейся в политику и идеологию, — это сакральное знание, которое балансирует между социальным мифом и религией таким образом, чтобы в любое удобное время перепрофилироваться то в одно, то в другое.  
Сегодня у теории ТУ есть все атрибуты полноценного Сакрального Знания:
— непререкаемость авторитета и неподверженность критике основополагающих догматов (учение о циклах и кризисе западного капитализма «великого русского экономиста Николая Дмитриевича Кондратьева», принявшего мученическую смерть);
— ведение дискурса исключительно на высокой пафосной и триумфальной ноте: противостояние России и Запада, отстаивание национальных Традиционных Скрепов, трепетная радость от обладания Истиной в высшей инстанции (тем самым учением о циклах и кризисе западного капитализма);
— элитарность: только нам открылась Истина, и только мы знаем, как выйти победителем из великой борьбы Сил Света с Силами Тьмы;
— формирование клера, жреческой касты, единственно уполномоченной вещать Истину, которая дозировано спускается в общество не в форме диалога с ним, а в виде энциклик (вроде «Мы тут посовещались на синоде и постановили: Шестому Укладу — быть!»);
— самоизоляция как закономерное следствие эксклюзивного обладания Сакральным Знанием;
— культивирование национальной исключительности, призванной залечивать раны от комплекса неполноценности.
В таком вот религиозно-мифологизированном обличье на рубеже веков теория ТУ оказалась у ног российской власти.

Соблазн инновационной паузы
Все началось с «инновационной паузы» — хитрой лазейки, придуманной в рамках теории ТУ экономистом Виктором Полтеровичем: «Развитые страны «временно» перестали создавать технологии, способные стать триггерами экономического роста, а остановка промышленного развития вкупе с бурно развивающимися финансовыми рынками привела к образованию пузырей. Стоит отметить, что инновационная пауза может быть полезной для развивающихся стран. Они получают уникальную возможность войти в новый технологический уклад первыми. То есть опередить развитые страны. При этом инновационная пауза должна быть чем-то заполнена. Как правило, заполняется она ростом финансовых спекуляций, снижением инвестиций в реальный сектор экономики. Новые технологии еще не нащупаны, интерес к инвестициям в улучшающие инновации падает».
Получается, что заполнение «инновационных пауз» финансовыми спекуляциями — жалкий удел загнивающего Запада, которому, как предсказал Кондратьев, не пережить грядущего Кризиса. Силам Света — под руководством, разумеется, России — надлежит воспользоваться «инновационной паузой» конструктивно и первыми заскочить на подножку поезда под названием «Шестой уклад»!
Глазьев: «Данный период является окном возможностей для отстающих стран, которые могут вскочить раньше других на новую длинную волну, правильно создав приоритеты, создав своевременно базовое производство нового технологического уклада»;
Авербух: «Перед нашей страной стоит наиважнейшая и наисложнейшая задача — осуществить переход к шестому укладу (не до конца освоив предшествующий пятый. — Прим. ред.) и догнать в этом направлении передовые страны. Этот этап уже начался и продлится 50–60 лет. За это время мир продвинется далее — к седьмому или даже восьмому технологическому этапу. И нам надо и это учитывать в своих долгосрочных прогнозах».
А вот и готовый рецепт скатерти-самобранки, даваемый Андреем Яником: «Согласно данным А. А. Акаева и В. А. Садовничего, понижательная фаза текущего (пятого) кондратьевского цикла должна завершиться в 2015–2017 годах. Прогнозные оценки развития России на период повышательной стадии (условно 2018–2042 годы) предстоящего шестого «цикла Кондратьева» были рассчитаны для двух стратегий развития — инерционной и инновационной. В случае инерционного сценария объем ВВП России за указанный период предположительно возрастет только в 2,2 раза. Однако в рамках инновационного сценария существенные структурные сдвиги могут за тот же период обеспечить рост ВВП более чем в 9,5 раза, а среднегодовые темпы экономического роста превысят 9%. Таким образом, условный период 2010–2025 годов может стать самым благоприятным временем для внедрения в России кластера новых базисных технологий, а значит, для перехода к новой модели экономического развития».
Иными словами, не хочешь медленно развиваться — уходи с головой в экономику шестого уклада! Потрясающая теория, не правда ли? Теперь давайте посмотрим на эти цифры:



Согласно этим данным, США, обреченные, как известно, на гибель из-за страшного грядущего кризиса, уже приступили к созданию шестого уклада, в котором задействованы 5% национальной экономики, в то время как большая ее часть (60%) еще остается в пятом укладе.
В России (и на Украине) никакого шестого уклада нет, поскольку вся экономика этих стран застряла в глухом прошлом: 50% — в четвертом укладе (там, где царит производство и переработка нефти, цветная металлургия и двигатели внутреннего сгорания), а 30% — вообще в «болоте» третьего уклада (сталь, тяжмаш, угольная промышленность). В реалиях современности — пятом укладе — задействовано только 10% экономических мощностей в России и 4% — на Украине.
Итак, догнать, и тем более перегнать Америку в пятом укладе в любом случае уже не получится: слишком велико отставание. Зато есть шанс захватить лидерство в шестом укладе! Почему? А потому что у них там кризис на носу, а также — «инновационная пауза», которая заполняется биржевыми спекуляциями (непонятно, впрочем, каким образом 5% американской экономики удалось забрести в шестой уклад).
А раз так, то черт с этим пятым укладом и всеми его компьютерами, принтерами, сканерами, интернетами и искусственными почками, которых у нас никогда не было и уже не будет! Все — на строительство шестого уклада! (Вместе с бюджетными деньгами.)
Что делать?
Даже если бы «прыжок в шестой уклад» мог увенчаться успехом в финансовом и экономическом отношении, авантюра все равно завершилась бы крахом из-за ее полного несоответствия фундаменту, на который опирается мир в преддверии новой парадигмы развития экономики и общества.
Российские «укладисты» любят ссылаться на инновационный прорыв СССР 1950-х, который позволил решить главную политическую задачу того времени — достижение военно-технического паритета Советского Союза со странами западного мира. Проблема лишь в том, что апологеты перемен не понимают их сути, которая заключается в демонтаже традиционного государства и традиционного общества.
Демонтаж, в свою очередь, отражает другую объективную реальность: новые технологий и процессы направлены не на укрепление государства как Держиморды и усиление в правах коммунальности как «смотрящего» за взбрыкивающими индивидами, а на тотальное раскрытие индивидуального потенциала каждой личности.
Безусловно, у этого дискурса есть и негативные составляющие. Например, процессы раскрепощения потенциала личности идут рука об руку с социальной сегрегацией, результатом которой становятся кристаллизация 10-процентной страты интеллектуальной элиты и тотальное манипулирование сознанием остальных (90%), с радостью обменивающих способность к самостоятельному мышлению на «блага цивилизации и консьюмеризма».
Эти объективные процессы могут нам активно не нравиться, однако именно они являются важным ингредиентом того фундамента, на котором может созидаться шестой уклад. И в любом случае не имеют ничего общего с «достижениями военно-технического паритета» государства, да и вообще — с государством как главным бенефициаром инновационных процессов.
Под занавес — больной вопрос русской интеллигенции: «Что делать?» Ответы известны заранее. Лишь полное раскрепощение экономики и ее освобождение от диктата и контроля со стороны патерналистского государства позволит развязать руки частной инициативе, которая, объединившись с государством, выполняющим свои естественные функции (налоги, внешняя политика, оборона, охрана правопорядка, суд), даст шанс стране на выживание в XXI веке.