Ловушки приватизации

Самыми знаменательными событиями, завершающими (на экономическом «фронте») текущий год, стали, разумеется, две «приватизационные» сделки, принесшие фе­деральному бюджету около триллиона рублей, а экспертам – новые основания утверждать, что рыночная ориентированность российской экономики ос­талась далеко в прошлом, если даже её дальнейшее огосудар­ствление может считаться приватизацией.

Между тем, размышляя о последствиях недавних решений, следует задуматься о том, что дала России «большая приватизация» – и, боюсь, ответ на данный вопрос не выглядит однозначным. Хотелось бы обратить внимание читателей на несколько очевидных моментов.

В 1990-е годы казалось, что передача предприятий и компаний в частные руки обеспечит бóльшую конкуренцию и послужит модернизации эконо­ми­ки. Эти предположения, однако, не учитывали как минимум двух обсто­я­те­льств: с одной стороны, высокой степени её монополизации: с другой – до­вольно отсталой технологической базы советской промышленности. В ре­зультате приватизация, конечно, утвердилачастную собственность и созда­ла новый высший класс российского общества – но не породила индустрии, хотя бы отдалённо соответствовавшей уровню благосостояния этого класса. Получив предприятия за бесценок («Сибнефть», в 2005 году проданная «Газ­прому» за $13,1 млрд., была приобретена в 1996-м за $103 млн., а «Сиданко», под торговой маркой ТНК-ВР присоединённая «Роснефтью» в 2013 году за $54,8 млрд. – за $130 млн.), новые собственники мало в них инвести­ровали, но при этом могли вести активную ценовую конкуренцию, так как практически вся амортизация превращалась в прибы­ль. Этот же фактор поставил заслон перед строительном но­вых производственных мощностей: любой, кто решился бы на это, должен был бы годами «отбивать» первоначальные инвестиции, в то время как у конкурентов они практически равнялись нулю. Поэтому новые предприя­тия появились в одной-двух отраслях, которых до этого практически не суще­ствовало (например, в автомобилестроении), тогда как струк­тура экономики осталась в целом прежней. Среди 100 крупней­ших по капита­лизации российских компаний 74 в критической степени зависят от основ­ных фондов, созданных ещё в советское время.

Замечу: наши китайские соседи пошли иным путём: они на время (почти на двадцать лет) отказались от продажи даже убыточных государст­венных предприятий, разрешив при этом строительство новых частных индустриальных мощностей практически во всех отраслях. Результат известен: Китай стал крупнейшим производителем промышленной продукции в ми­ре, а из 100 крупнейших китайских компаний активно используют производственные мощности, введённые в строй до 1989 г., всего… 4. Таким об­разом, приватизация, как мы видим, не создала предпосылок к технологическому перевооружению отечественной индустрии (что, на мой взгляд, можно было предположить и до её проведения).

В качестве главного основания для приватизации всегда называлась необ­ходимость пополнения государственной казны и решение бюджетных про­блем. Боюсь показаться слишком критически настроенным, но инструмен­том оздоровления бюджета приватизация в России не становилась никогда. Опыт 1995 года – когда распродажа крупнейших предприятий страны соз­дала первых российских олигархов, показывает, что доходы от приватизации обеспечили не более 2,5% поступлений в федеральный бюджет. В 2016 году они, вероятно, принесут около 7-8% – но в остальные годы показатель  не превышал 0,8-1%, т.е. находился в пределах статистической погрешнос­ти (напомню: среднее абсолютное отклонение реальных доходов от про­гноз­ных для третьего года бюджетного цикла (неважно, со знаком + или -) для трёхлетних бюджетов, принимавшихся начиная с 2008 г., составило… 28%. Гораздо более правиль­ным бы­ло бы оптимизировать бюджетные расходы, чем поднимать доходы столь эк­зотическим образом.

Замечу: рассуждения о том, что приватизация хотя бы когда-то спасала бюджет, бывали изначально очень лукавыми. В 1995-1996 годах лучшие индустриальные предприятия страны были по «залоговой» схеме выкуплены финансовыми группами, складывавшимися вокруг крупных банков, опери­ровавших в том числе и бюджетными средствами. Иначе говоря, не станет серьёзным преувеличением утверждение о том, что будущие олигархи сна­чала купили свою новую собственность на государственные средства, а пос­ле этого либо перекредитовались под залог её, либо вернули долг бюджету за счёт до­ходов, образовавшихся в ходе её использования. Сегодня ситуация выглядит ещё циничнее: та же «Роснефть», покупающая то «Башнефть», а то и саму себя – государственная компания, и, если бы дело было в Саудовской Аравии или ОАЭ, вся её прибыль напрямую перечислялась в бюджет. Однако de jure компания выглядит частной – и определяет свою дивидендную полити­ку так же, как делают это во всем мире публичные корпорации. В результате в прошлом году «Роснефть» распределила в качестве дивидендов всего 25% чистой прибыли; в этом государство, похоже, получит от неё 50% – что воспринимается как огромное достижение. Но так или иначе оказывается, что на покупку государ­ственной собственности и пополнение таким образом бюджета направляются средства, которые и без того могли бы прямиком перечисляться в тот же бюджет. Каков в этом смысл, кроме создания – как в 1990-е, так и в 2010-е – группы близких к власти олигархов, лично мне непонятно.

Наконец, государство, как показывает история, крайне неадекватно оце­нивает сладывающиеся на рынке тренды. Я уже говорил, и не буду повторя­ться, как дёшево были проданы государственные активы в 1990-х и сколько потом заработали на них их покупатели. В последнее время мы часто слышали, что и «Роснефть» не стоит приватизировать, так как компания сейчас находится вовсе не на «пике формы» и серьёзно недооценена. С этим вполне можно согласиться – но остаётся вопрос: почему ответственные за управ­ление государственным имуществом чиновники ни разу не выходили с ини­циативой объявить широкую распродажу в период финансового бума? С 2008 года, когда А.Миллер объявил, что «Газпром» в ближайшие 7-8 лет бу­дет стоить $1 трлн., компания подешевела в шесть с лишним раз; «Роснефть» за тот же период упала в цене в 2,3 раза. Почему в таком случае Росимущес­тво или РФФИ не продавали акции госкомпаний именно в это время (я бы даже сказал, что полученные средства следовало бы аккумулировать в специальном фонде, который мог откупать обратно бумаги с рынка при су­ще­ственном падении их стимости). Если придеживаться этого подхода, деньги, полученные сейчас от самовыкупа 19,6% акций «Роснефти», можно было бы положить в карман государства, продав и потом откупив те же ак­ции в пределах от 3 до 7 месяцев в 2008-2010 или в 2014-2016 годах. Но при­вычка продавать дешево, а покупать дорого, похоже, стала определять образ мы­сли и жизни наших чиновников.

Замечу: это обусловлено в целом нерыночным отношением российского правящего класса к экономике. Стремясь к определённой ими в качестве це­ли «стабильности», отечественные лидеры видят своей главной задачей не развитие экономики, а контроль за ней. Отсюда – и создание госкорпораций, и укрупнение холдинговых компаний, и раздача зон ответственности дру­зьям и друзьям друзей «национального лидера». В такой системе координат главной целью выступа­ет либо «продать, не продавая» (как в случае с «Роснефтью»), либо переуступить актив нужным людям, определяющим облик политической системы – лояльным и готовым выполнить любое поручение начальства (так казалось в отношении олигархов 1990-х, а потом технология была отточена на пайщиках кооператива «Озеро»). Разумеется, спекуляция на государст­венных активах и акциях госкомпаний, учитывающая рыночные законы, а не только политические уста­новления, в программу действий отечественной власти не входила и не вхо­дит.

Так стоило (и стоит ли) правительству такой страны, как Россия, занима­ться масштабной приватизацией?

На мой взгляд, это стоит делать только в одном случае – если предприятие или компания продаётся иностранному инвестору, который готов либо ис­пользовать в стране новейшие технологии, либо способен включить предприятие в глобальные производственные и сбытовые цепочки и создать тем са­мым предпосылки к резкому наращиванию производства и к повышению уз­наваемости бренда. В качестве примера первой ситуации можно привести ту же «Сиданко», которая под брендом ТНК-ВР стала самой технологиче­ски эффективной нефтяной компанией России, добившись самого высокого ко­эффициента извлечения нефти и внедрив десятки новых снижающих издержки производства технологий. В качестве примера второй ситуации на­­зову, разумеется, Škoda, которая была продана концерну «Фольксваген» за 1 немецкую марку, но зато стала одной из крупнейших площадок по произ­водству автомобилей в Европе, сохранив свою марку и нарастив популярно­сть за счёт включения своих моделей в «продуктовый ряд» более крупной и конкурентоспособной компании. Во всех этих случаях не может идти и ре­чи о любом «государственно-частном партнёрстве»: инвестор должен обла­дать полным контролем над приобретаемым активом (сравнение результа­тов деятельности той же Škoda и АвтоВАЗа даёт исчерпывающее представ­ление о том, что я имею в виду).

Если, однако, подобных инвесторов не наблюдается, государству следует самому более рачительно использовать свою собственность, в том числе назначая руководителями госкомпаний эффективных международных менед­жеров. Проб­лема, на мой взгляд, состоит не в форме собственности компании, а в эф­фек­тивности её работы – а для повышения таковой компания должна быть помещена в рыночную среду и ориентирована на генерирова­ние прибыли (льви­ная доля которой, опять-таки, может уходить государству). Такая модель в случае её качественной реализации способна в российских условиях (где в последнее время в «государственном секторе» производится почти 2/3 ВВП) обеспечивать за счёт перераспределения дивидендов 15-20% доходной части федерального бюджета, а не 0,6%, как в среднем в последние годы. Полу­чать доход от собственности для собственника – в том числе и правительст­ва – совершенно не зазорно, хотя в российских условиях это, по-моему, так и не понято.

Подводя итог, можно сказать: ни в 1990-е, ни в 2000-е (достаточно вспом­нить позорище с банком ВТБ, когда через несколько лет государству приш­лось для недопущения широкого народного возмущения скупать подешевевшие акции по цене первоначального размещения), а также, как станови­тся те­перь понятно, и в 2010-е, приватизация не обеспечивает в России боль­шинство тех эффектов, на которые рассчитывают (или, скажем точнее – которые на словах декларируют) её организаторы. В таком случае, быть может, пришла пора сконцентрировать усилия не на распродаже государственной собст­вен­ности, а на более эффективном управлении ею?..