2016 год завершается на экономическом фронте двумя знаменательными «приватизационными» (кавычки здесь не случайны) сделками: подконтрольная государству «Роснефть» приобрела 50,08% подконтрольной государству «Башнефти», а затем выкупила у государства пакет собственных акций — так и оставшись, впрочем, ему подконтрольной.

Федеральный бюджет в результате этих двух сделок получил более триллиона рублей (330 млрд за пакет «Башнефти», более 700 млрд  — за пакет «Роснефти»). А эксперты — новые основания утверждать, что рыночная ориентированность российской экономики осталась в далеком-далеком прошлом, раз уж даже ее дальнейшее огосударствление объявляется во всеуслышание «приватизацией».

Размышляя о делах нынешних, стоит обратиться к опыту «большой приватизации» двадцатилетней давности. Что дала она России? Ответ на этот вопрос будет очень неоднозначным. Хотелось бы обратить внимание читателей на несколько очевидных моментов.

В 1990-е годы казалось, что передача государственных предприятий в частные руки обеспечит бо́льшую конкуренцию и создаст предпосылки для модернизации экономики. Эти предположения, однако, не учитывали как минимум двух обстоятельств: с одной стороны, высокой степени ее монополизации, с другой — довольно отсталой на тот момент технологической базы советской промышленности. В результате приватизация, конечно, утвердила частную собственность и создала новый высший класс российского общества, однако не породила индустрии, хотя бы отдаленно соответствовавшей уровню благосостояния этого класса. Новые собственники получили предприятия за бесценок. Вот наиболее красноречивые примеры: «Сибнефть» была приобретена в 1996 году за $103 млн, а в 2005-м продана «Газпрому» за $13,1 млрд. «Сиданко», приватизированная за $130 млн, в 2013 году была присоединена «Роснефтью» под торговой маркой ТНК-ВР за $54,8 млрд. При этом новые собственники мало инвестировали в свои активы, однако могли вести активную ценовую конкуренцию, поскольку практически вся амортизация превращалась в прибыль. Этот же фактор поставил заслон перед строительством новых производственных мощностей в стране: любой сторонний инвестор, решившийся вложить деньги в отрасль, должен был бы годами «отбивать» первоначальные инвестиции, в то время как у «приватизаторов» они практически равнялись нулю. Именно поэтому немногочисленные новые крупные предприятия за прошедшие два десятилетия создавались в основном в отраслях, которых ранее не существовало: например, в сфере мобильных коммуникаций. Поэтому нечего удивляться, что структура российской экономики в целом очень мало поменялась. Среди 100 крупнейших по капитализации российских компаний 74 в критической степени зависят от основных фондов, созданных еще в советское время.

Наши китайские соседи пошли иным путем: они на время (почти на двадцать лет) отказались от продажи даже убыточных государственных предприятий, разрешив при этом строительство новых частных индустриальных мощностей практически во всех отраслях. Результат известен: Китай стал крупнейшим производителем промышленной продукции в мире, а из 100 крупнейших китайских компаний активно используют производственные мощности, введенные в строй до 1989 года, всего 4!

Как видим, российская приватизация середины 1990-х годов не создала предпосылок к технологическому перевооружению индустрии. (На мой взгляд, такой исход можно было предположить и до ее проведения.)

В качестве главного основания для приватизации всегда назывались необходимость пополнения государственной казны и решение бюджетных проблем. Боюсь показаться слишком критически настроенным, но приватизация госсобственности в России ни разу так и не смогла стать инструментом оздоровления бюджета. Опыт 1995 года, когда распродажа крупнейших предприятий страны создала первых российских олигархов, показывает, что доходы от приватизации обеспечили не более 2,5% поступлений в федеральный бюджет. В 2016-м они, вероятно, достигнут довольно значимой величины — 7–8%, но в остальные годы этот показатель не превышал 0,8–1%, то есть находился в пределах статистической погрешности (напомню: среднее абсолютное отклонение реальных доходов от прогнозных в последний год бюджетного цикла для трехлетних бюджетов, принимавшихся начиная с 2008 года, составило 28%). Гораздо более правильным было бы оптимизировать бюджетные расходы, чем поднимать доходы столь экзотическим образом.

Рассуждения о том, что «большая» приватизация спасла бюджет, изначально были очень лукавыми. В 1995–1996 годах лучшие индустриальные предприятия страны были по «залоговой» схеме выкуплены финансовыми группами, складывавшимися вокруг крупных банков, которые оперировали в том числе и бюджетными средствами. Не будет преувеличением сказать, что будущие олигархи сначала купили свою новую собственность на государственные средства, а после этого либо перекредитовались под залог ее, либо вернули долг бюджету за счет доходов, образовавшихся в ходе ее использования. Сегодня ситуация выглядит еще циничнее: та же «Роснефть», покупающая то «Башнефть», а то саму себя, — государственная компания, и если бы дело было в Саудовской Аравии или ОАЭ, то вся ее прибыль напрямую перечислялась бы в бюджет. Однако де юре компания выглядит частной — и определяет свою дивидендную политику так же, как делают это во всем мире публичные корпорации. В результате в прошлом году «Роснефть» распределила в качестве дивидендов всего 25% чистой прибыли; в этом государство, похоже, получит от нее 50% — что воспринимается как огромное достижение. Но, так или иначе, оказывается, что на покупку государственной собственности и пополнение таким образом бюджета направляются средства, которые и без того могли бы прямиком перечисляться в тот же бюджет. Какой в этом смысл, кроме создания — как в 1990-е, так и в 2010-е — группы близких к власти олигархов, лично мне непонятно.

Наконец, государство, как показывает история, крайне неадекватно оценивает складывающиеся на рынке тренды. В последнее время мы часто слышали, что и «Роснефть» не стоит приватизировать, так как компания сейчас находится вовсе не на «пике формы» и серьезно недооценена. С этим вполне можно согласиться — но остается вопрос: почему ответственные за управление государственным имуществом чиновники ни разу не выходили с инициативой объявить широкую распродажу в период финансового бума? С 2008 года, когда Алексей Миллер объявил, что «Газпром» в ближайшие 7–8 лет будет стоить $1 трлн, компания подешевела в шесть с лишним раз; «Роснефть» за тот же период упала в цене в 2,3 раза. Почему в таком случае Росимущество или РФФИ не продавали акции госкомпаний именно в то время? Я бы даже сказал, что полученные средства стоило бы тогда аккумулировать в специальном фонде, который стал бы откупать обратно бумаги с рынка при существенном падении их стоимости. Если придерживаться этого подхода, деньги, полученные сейчас от самовыкупа 19,6% акций «Роснефти», можно было бы положить в карман государства, продав и потом откупив те же акции в пределах от 3 до 7 месяцев в 2008–2010 или в 2014–2016 годах. Но привычка продавать дешево, а покупать дорого, похоже, стала определять образ мысли и жизни наших чиновников.

Стоит заметить, что это обусловлено в целом нерыночным отношением российского правящего класса к экономике. Стремясь к определяемой ими в качестве цели «стабильности», отечественные лидеры видят своей главной задачей не развитие экономики, а контроль над ней. Отсюда и создание госкорпораций, и укрупнение холдинговых компаний, и раздача зон ответственности друзьям и друзьям друзей «национального лидера». В такой системе координат главной целью приватизации становится либо «продать, не продавая» (как в случае с «Роснефтью»), либо переуступить актив нужным людям, определяющим облик политической системы, —

лояльным и готовым выполнить любое поручение руководства. (В середине 1990-х таковыми стали всем известные олигархи, в 2000-е — сплоченная группа пайщиков кооператива «Озеро».) Спекуляция на государственных активах и акциях госкомпаний, учитывающая рыночные законы, а не только политические установления, в программу действий отечественной власти не входила и не входит.

Так стоило ли (и стоит ли) правительству такой страны, как Россия, заниматься масштабной приватизацией?

На мой взгляд, это стоит делать только в одном случае — если предприятие или компания продается иностранному инвестору, который либо готов использовать в стране новейшие технологии, либо способен включить предприятие в глобальные производственные и сбытовые цепочки и создать тем самым предпосылки к резкому наращиванию производства и к повышению узнаваемости бренда. В качестве примера первой ситуации можно привести ту же «Сиданко», которая под брендом ТНК-ВР стала самой технологически эффективной нефтяной компанией России, добившись наиболее высокого коэффициента извлечения нефти и внедрив десятки новых, снижающих издержки производства технологий. В качестве примера второй ситуации назову, разумеется, «Шкоду», которая была продана концерну «Фольксваген» за 1 немецкую марку, зато стала одной из крупнейших площадок по производству автомобилей в Европе, сохранив свой бренд и нарастив популярность за счет включения своих моделей в «продуктовый ряд» более крупной и конкурентоспособной компании. Во всех этих случаях не может идти и речи о любом «государственно-частном партнерстве»: инвестор должен иметь полный контроль над приобретаемым активом (сравнение результатов деятельности той же «Шкоды» и АвтоВАЗа дает исчерпывающее представление о том, что я имею в виду).

Однако если подобных инвесторов не наблюдается, то государству следует самому более рачительно использовать свою собственность, в том числе назначая руководителями госкомпаний эффективных международных менеджеров. Проблема, на мой взгляд, состоит не в форме собственности компании, а в эффективности ее работы. А для повышения таковой компания должна быть помещена в рыночную среду и ориентирована на генерирование прибыли (львиная доля которой опять-таки может уходить государству). Такая модель в случае ее качественной реализации способна в российских условиях (где в последнее время в «государственном секторе» производится почти две трети ВВП) обеспечивать за счет перераспределения дивидендов 15–20% доходной части федерального бюджета, а не 0,6%, как в среднем в последние годы. Получать доход от собственности для собственника совершенно не зазорно, хотя в российском правительстве такая мысль, похоже, не особенно популярна.

Подведем итог: ни в 1990-е, ни в 2000-е, ни теперь — в 2010-е — приватизация не обеспечивала в России тех результатов, на которые рассчитывали (вернее декларировали на словах) ее инициаторы. Самый яркий пример приватизации предыдущей «волны» — так называемое народное IPO Банка ВТБ в 2007 году. Тогда 120 тыс. граждан России приобрели бумаги банка на $1,5 млрд, однако их котировки немедленно упали ниже стоимости размещения (в разы!); так что через несколько лет государству пришлось для недопущения широкого народного возмущения скупать подешевевшие акции по цене первоначального размещения.

А коль скоро заявленные цели приватизации раз за разом не достигаются, быть может, стоит сконцентрировать усилия не на распродаже государственной собственности, а на более эффективном управлении ею?

 

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.